Автори / Кирил Кащеєв та Ілона Волинська / Выборы по Паркинсону. Частина 3

Гляжу, усмешка появилась. Мабуть, навар прикинул, да еще подумал, попозжее можно будет все связи на себя переключить, и уж тогда моих хлопцев поубирать. Ну тут игра в две стороны: то ли ихние у моих каналы сбыта и прикрытия перехватят, то ли мои у ихних каналы поставок. Игра долгая, можно сказать, вечная. А пока что я кусок для своих оттяпал. Только это еще не все, я еще не закончил, еще только починаю.

Говорю уголовнику:

— Одно меня тревожит: когда двое при третьем серьезное дело затевают, миллионное, можно сказать, дело, приходиться этого третьего тоже в долю брать, чтоб он от обиды все нам не порушил, — и на толстячка смотрю. И уголовный на него смотрит. Пристально так. Опять он пальцами пошевелил, и пушка кавказская от нас оторвалась и в толстячковых ребят уставилась. Все, толстый, переиграл я тебя! Конец выходит и тебе и твоим. Весь рынок я своим хлопцам не принесу, но уж половину от толстячковых и долю в кавказцах отвоевал. Не идиоты же они, должны быть довольны.

А толстячок с лица сбледнул, растерянно по нам глазами шарит и вдруг… — ну никто не чекав, ну честное слово! — вдруг мышью затравленной пискнул и плашмя на землю! А его хлопцы из-под кавказской пушки — врассыпную. Пушка огнем плюнула, джип костром занялся, а толстячковы хлопцы уже и моих, и кавказцев из автоматов, как из шлангов поливают. А те в ответ. Тут второй джип — шарахнул!

Я аж присел. Ну думаю, все, шиздец… Старался, комбинации хитрые придумывал… Выиграл, считай! А меня сейчас вот так, по-дурному, братки на тот свет отправят. А там президенты без надобности, свой есть, несменяемый.

И тут с боков загудело, сверху застрекотало, мегафон разрывается-орет.

Вертолет над нами завис, из него веревки посыпались, а по ним — свои, родные, в камуфляже! И давай братков валять:

— Наземь! Все наземь! Оружие в сторону! Руки за голову! Ноги на ширину плеч!

Те и повалились: кто поумнее — сам, а у кого в драке последние мозги отшибло, с теми не церемонились — то там выстрел раздастся, то здесь.

Напротив меня тоже выскочил: з автоматом, на голове маска с прорезями, а видно, что совсем молодый хлопчик. Он на меня орет, а я на него прям как… как на святую икону гляжу. Господи, только сейчас, когда попустило, понял, что в душе все в комок зажато. А теперь кошмар закинчился, а я уцелел! Хлопец автоматом повел, я на колени бухнулся. Становлюсь, становлюсь, все понимаю, работа у тебя, хлопец, такая.

Ну думаю, фух, господа политологи, не совсем уж мозги потеряли, сообразили все таки нас прикрыть.

Только чувствую, как по физиономии пот, ну просто потоком льется, будто сверху меня кто поливает. Потянулся я за платком, вынимаю, чувствую: в руке что-то тяжелое. Глянул — пистолет! Тот самый, что мне браток сунул. Я и забув про него напрочь. К хлопцу камуфляжному повернулся, объяснить хотел…

Темный зрачок дула полыхнул мне в лицо.

Боже, яка дуристь.

***

- Это воз-му-ти-тель-но! Это… Это переходит всякие границы! Я… Я отказываюсь участвовать в этом балагане! — я вцепился пальцами в решетку и потряс ее. И никто, вы понимаете, никто! Никто даже головы не повернул. Больше всего меня возмущало абсолютное равнодушие своих товарищей по несчастью. Если бы мы дружно, разом, в едином порыве сплотили свои ряды, я уверен, мы бы заставили считаться с нашей точкой зрения на проблему. Я говорил с ними, я доказывал, я призывал, но совершенно тщетно. Молодой человек капиталистической наружности, похожий на менеджера, лишь улыбается мне успокоительно, словно психическому больному: неопасному, но надоедливому. А мужчина криминальной внешности вообще позволяет себе раздражаться, и взгляды, которые он на меня бросает, оскорбительны и недопустимы в приличном обществе!

Впрочем, мы ведь сейчас не в приличном обществе, мы находимся в совершенно ужасной, омерзительной обстановке, которая, безусловно, привычна и естественна для нашего криминального сотоварища, но меня, как человека честного, законопослушного и склонного к соблюдению правил, она является абсолютно неприемлемой!

Я снова приник к решетке. Они, там, по другую сторону ограды, должны же они понять всю абсурдность происходящего, всю его неуместность!

— Это противоречит всем судебным нормам! Где мой адвокат? Я требую адвоката!

Жестокий блеск прожекторов, направленных прямо нам в лицо, заставлял меня часто моргать. Это несправедливо! Один я мучаюсь: уголовник набычился и уставился в пол так, что свет скользит мимо него. А менеджер вообще вытащил очки и они сразу потемнели! Безобразие, конечно. Здесь — и в темных очках! Пусть это и гнусная пародия на суд, но все таки официальное мероприятие, а не пляж!

Там, за стеной из света, едва различимая фигура в черной судейской мантии шевельнулась, взяла со стола листок бумаги и сухим протокольным голосом, без всякого намека на какие бы то ни было человеческие чувства, зачитала:

— Обвиняемые отказались от услуг адвоката и высказали намерение защищать себя самостоятельно.

Я просто задохнулся от вопиющей, беспримерной наглости этого утверждения.

— Это подлые инсинуации! Никогда, ни при каких обстоятельствах, ничего подобного!

— Отказ занесен в протокол. — так же казенно-механически ответствовал человек в черном.

Я почувствовал как у меня перехватывает дыхание. Обратиться к общественности, протестовать, собрать митинг в защиту… В который раз я беспомощно подергал решетку, со всех сторон окружавшую скамью, на которой сидели мы, все трое. Мне никогда, никогда не вырваться из-за этой ужасной решетки! Но даже если бы мне и удалось, все равно, рядом дежурили двое, и что самое ужасное — в нашей, отечественной форме защитников правопорядка! Подлые самозванцы! Когда я потребовал у них защиты и прекращения произвола, они лишь рассмеялись мне в лицо!

Но я не должен, я не смею сдаваться! Я не один, со мной люди, которые мне доверяют, я несу перед ними ответственность за сохранение своей жизни. Если надо, я буду бороться! Еще посмотрим, кто кого! И я сказал этому бездушному чудовищу в черном:

— Хорошо, даже если и был отказ, хотя я отказываюсь это признавать, то теперь я отказываюсь от своего отказа! Вызывайте мне адвоката!

— По правилам настоящей судебной процедуры, действие, один раз занесенное в протокол, не может быть изменено, — прогудел черный человек.

— Да что же это такое! Нигде в мире… Что это за судебная процедура такая?

Черный проигнорировал мой вопрос, а похожий на менеджера мужчина рядом со мной на скамье, усмехнулся и тихонько сказал:

— Избирательная, коллега. Избирательная судебная процедура.

А криминальный тип буркнул:

— Не отсвечивай. Без тебя тошно.

Я рухнул на скамью, опасливо на него поглядывая. Да, боюсь я вот таких, еще с детства боюсь, после случая одного, весьма неприятного. Всю жизнь я старался держаться от них подальше, выстроить между ними и собой некую стену, через которую подобные типы не проникли бы никогда, ни при каких обстоятельствах! И вы знаете, вполне получалось. Вот когда я в комсомоле начинал, и потом… А сейчас что ж… В нынешние плачевные времена, сами изволите видеть, один из кандидатов в президенты — форменный уголовник.

Тут я несколько призадумался и слегка приободрился. Собственно, стоит ли мне волноваться из-за того, что одно испытание оказалось судебной процедурой? Я честный, мирный, спокойный человек. Я не сделал ничего плохого, во всяком случае в последнее время. А рядом со мной сидит абсолютно криминальная личность. Совершенно невероятно, чтобы кто-то решился обвинять меня, когда рядом есть он. Вот пусть он и волнуется, а я не стану, — решил я и украдкой сунул таблетку валидола под язык. Все таки очень, очень все это вредно для здоровья!

— Начинается судебное разбирательство по делу об убийстве, — человек в черном бубнил все также монотонно, — Обвиняемые, признаете ли вы, что во время встречи на пустыре возле рынка вами троими или же одним из вас был убит четвертый участник президентских выборов сего года?

И тут я снова не выдерживаю, беспримерная абсурдность происходящего заставила меня вскочить.

— О чем вы говорите! Да как вы смеете! Да я…

— Признаете или нет?

— Я хочу знать на каком основании вы вообще позволяете себе…

— Следующий отказ от прямого ответа будет расцениваться как признание вины. Повторяю в последний раз: признаете ли вы…

— Нет! Не признаю! И глубоко возмущен самим фактом…

— Пока достаточно. Можете сесть, — с сонной занудность прогудел судья, а точнее бесчестный тип, который пользуясь нашей беспомощностью, захватил судебные полномочия, чтобы творить гнусный произвол.

И я сел. А что мне оставалось делать? Но я хотя бы попытался воспротивиться происходящему, а те, в ком я надеялся найти поддержку, те, с кем разделял эту скамью, они без малейшего протеста, покорно признали правомочность творящегося гнусного насилия. Оба сказали — нет! — и более ничего. Стыдно, товарищи!

— Слово передается прокурору! — прозудел черный человек.

Я приник к решетке, надеясь увидеть того, кто вот так, прямо, осмелиться заявить, что подозревает меня в убийстве! Но бьющий в лицо свет позволял видеть лишь смутную тень, которая бойко затарахтела:

— Позвольте довести до высокого суда обстоятельства дела. На пустыре, близь городского товарно-продуктового рынка, велись переговоры между четырьмя бандитскими группировками. Представителем одной из группировок выступил потерпевший. Обвиняемые представляли остальные три соответственно. Переговоры касались раздела сфер влияния. В результате следственных мероприятий было установлено, что позиция потерпевшего отличалась крайней жесткостью. А именно: он намеревался заставить остальные группировки поступиться в свою пользу частью или всем объемом доходов от рынка. Более того, потерпевший представлял наиболее сильную группу и имел полную возможность реализовать свои намерения. Таким образом, у каждого из обвиняемых имеется мотив, обусловивший это жестокое убийство. Все трое имели также и возможность. Совершили ли они преступление вместе или автором его был кто-то один — именно это и предстоит решить высокому суду. Я кончил.

И тут сидящий рядом со мной криминальный элемент тихонько хихикнул. До чего же развращены эти люди!

Но судья не оставил его безобразную выходку без внимания.

— Если вы еще раз позволите себе подобным образом проявить неуважение к суду, я прикажу вывести вас из зала и разбирательство вашего дела будет проводиться в ваше отсутствие, — монотонно заявил он. 

А вот здесь поддерживаю! Поддерживаю полностью и окончательно. Что за поведение, право слово!

И что бы вы думали? Этот криминальный тип даже ничуточки не смутился. Развалился нагло и заявляет:

— Ничего не выйдет, начальник. Дело на пустом месте шьешь. Четвертого-то не мы, а ОМОН коцнул. Из автомата пристрелили. На пленках посмотрите, там все видно.

— Обвиняемый, будете говорить тогда, когда вам предоставят слово. Вопрос о каких-либо пленках касается побочных обстоятельств и совершенно не связан с сутью дела. Суду нужны факты на основе непосредственных сообщений свидетелей. Кто-нибудь может подтвердит ваше заявление?

— Да вот он!

И этот уголовник посмотрел на меня! Вы представляете, он хотел, чтобы я подтвердил его слова! А где он был, когда я кричал, спорил, протестовал, когда я требовал справедливости, наконец? Молчал? Отсиживался? А теперь, когда…

— Тут суду все ясно, — кивнул черный человек, и повернулся к менеджеру, — А вы, обвиняемый…

— Но позвольте, — вскинулся я, — я ведь вовсе и не отказываюсь. Я готов…

— Ваше молчание расценено как отказ давать подтверждение и уже занесено в протокол, — прогудел судья, — Теперь вы, обвиняемый. — и он снова указал на менеджера, — Можете ли вы заявить, что в момент преступления в непосредственной близости от жертвы находились бойцы ОМОН?

— Поскольку я не знаю, когда именно произошло преступление, как я могу что-либо подтверждать или опровергать?

— Отвечайте на вопрос!

— Нет, не могу, поскольку меня самого там не было.

— Без уточнений, пожалуйста. Таким образом, суд признает заявление о присутствии ОМОНа на месте преступления не имеющим отношения к делу, беспредметным и необоснованным, и приступает к допросу обвиняемых. Начнем с вас, — и он снова ткнул пальцем в менеджера.

Я хотел было возмутиться, но потом решил оставить как есть. Пусть, пусть поспрашивают, а я послушаю!

— Имеете ли вы что-либо возразить обвинителю?

Да что этот человек делает!? Их самозванный обвинитель высказывался бог знает когда, не можем же мы помнить весь поток гнусной лжи, который он вылил на нас!? Я, например, почти ничего не помню. Вполне понятное волнение и возмущение, знаете ли, отвлекло мое внимание. Ничего, сейчас мой сосед-менеджер попросит повторения и я тоже послушаю. Но, увы, он не попросил, а сразу начал отвечать. Только о себе заботится, ну только о себе.

— Да, мне есть что возразить, ваша честь. Обвинитель заявил, что каждый из нас имел мотив и возможности. Я официально заявляю, что у меня не было никакой необходимости убивать нашего четвертого конкурента. Убивают тех, кто может помешать, а мне этот господин не мешал. Я и так получил от нашей встречи все, что хотел.

— Поясните.

— Пожалуйста, ваша честь. Во время пресловутой встречи я согласился отступиться от территории самого рынка взамен на то, что представляемой мной группировке будут переданы подходы к рынку. Все согласились и тем самым, фактически, дали возможность людям, которых я представлял, в течении ближайших лет полностью взять рынок под свой контроль.

— Каким образом?

Менеджер пожал плечами:

— Тот, кто владеет коммуникациями объекта, владеет и самим объектом. Кроме того, я предложил лидерам группировки отдать свободные территории вокруг рынка в аренду оптовым торговцам. Имея в своем распоряжении коммуникации и опт, можно диктовать свои условия. На той встрече все преимущества остались за мной. Вам это любой экономист подтвердит. Так что мне не было нужды убивать своего многоуважаемого конкурента. В отличие, например, от другого моего многоуважаемого конкурента, который так и не сумел найти с покойным общего языка.

И тут он имел наглость указать на меня! После всего, что он сделал, после признания в наглом, беспардонном жульничестве, он еще посмел прямо обвинить меня в убийстве!

— Ложь! Гнусная ложь! — в моем голосе звучали недостойные меня визгливые нотки, но я ничего не мог с собой поделать, негодование просто душило меня. — Как вы смеете! Откуда вам знать, нашли мы общий язык или нет, вы уехали раньше!

А этот наглец удовлетворенно улыбнулся, коротко поклонился и говорит:

— У меня все, ваша честь.

Тут уголовный элемент опять позволил себя засмеяться. Кажется, он смеялся надо мной! И судья его не одернул! Чувствуя свою безнаказанность, негодяй заявил:

— Все верно, ваша честь начальник, так и было. Этот, — и кивает на менеджера, — раньше уехал, а мы втроем остались, тягаться. Ну что, оказал я добровольную помощь следствию?

— Суд учтет ваши слова, обвиняемый. Теперь будьте любезны, поясните, каким образом вы «тягались» с пострадавшим.

— Договаривались, ваша честь. Не сразу, но под конец договорились. Я понял, что это заговор! Они хотят меня подставить, если я не начну действовать, я погибну! Я снова закричал:

— Неправда, ваша честь, чистая правда — неправда. Вот он… — мне было неприятно даже указывать на этого уголовного типа, но я все таки сделал над собой усилие, — Он договорился со мной, он предложил, намекнул… Говорил, что нам с ним делить нечего.

— То есть, вы признаете, что вместе с находящимся здесь сообщником вступили в преступный сговор с целью убийства?

Я почувствовал, что у меня мутиться разум. Боже мой, ну почему, почему каждое сказанное мной слово они обращают против меня?

— Нет! Я ничего не признаю! Я никогда ни с кем ни во что не вступал! Это они, они, уголовник этот и тот покойный, он был ничем не лучше! Они собирались меня убить, вдвоем!

— Значит, это они все таки договорились между собой, а вы остались за бортом?

— Да нет же, нет! — я почувствовал как беспомощные слезы набегают мне на глаза. — Я никого, никого не убивал! — Господи, ну зачем, зачем я полез в эту предвыборную кампанию нового типа? Господи, ну сделай так, чтобы этот кошмар прекратился. Ну сделай, Господи, что тебе стоит! Я закрыл лицо руками. Сквозь невыносимый шум в ушах я расслышал отдаленные, будто призрачные слова.

— Суд получил достаточную информацию и удаляется на совещание.

Я не заметил бы и их возвращения, но один из монстров в форме ударил по железу решетки, заставляя меня испуганно отпрянуть и вскочить.

Фигура в черной судейской мантии дрожала у меня перед глазами, то приближаясь и вырастая, то становясь маленькой и бесконечно далекой.

— Властью, данной Международным конгрессом политологов и после судебного заседания, являющегося частью избирательной кампании нового типа, настоящий суд постановляет: на основании отсутствия у обвиняемого мотива и отсутствия самого обвиняемого в момент совершения преступления, подтвержденное двумя свидетелями, признать обвиняемого невиновным.

Я было встрепенулся, но тут же поник — личность в форме приоткрыла дверь нашей клетки и вывела через нее улыбающегося менеджера.

— Сомнение толкуется в пользу обвиняемого. Поэтому настоящий суд постановляет: на основании сомнения в наличии мотива, подтвержденное косвенными свидетельскими показаниями, освободить следующего обвиняемого за недоказанностью.

Решетчатая дверь вновь отворилась и я не поверил своим глазам! Он, этот несомненно уголовный, криминальный тип, коротко, почти сочувственно кивнул мне — и вышел наружу! Тоже вышел!

Додав Art-Vertep 22 лютого 2003

Про автора

Илона Волынская, журналист, научный сотрудник Днепропетровского университета, бакалавр филологии, магистр искусств. Кирилл Кащеев, журналист, главный редактор журнала «Афиша Днепропетровска». Давно работают в соавторстве.