Автори / Анастасія Голікова / Раз в году приходит время для моих кораблей

Раз в году приходит время для моих кораблей. В их борта больше не бьется море. Только тугие комья земли рассыпаются по доскам палубы. Раз в году в красных отвалах руды зацветает абрикос цвета детского ногтя. А рядом на ирландской зелени первой травы лежат куски сланца. Рыжие. Как те 10 процентов людей. Честные и влюбленные.

Раз в году ветер стихает. На мгновение, чтобы затем сорвать с меня платье. Но я не ношу платьев, а потому он просто рвет меня на части. Волосы хлещут по лицу, лезут в кадр и не дают ни единого шанса казаться. Остается только быть. Лохматой, бешеной, колючей, жесткой, взъерошенной. От ветра слезятся глаза и сохнет кожа на руках. Он смеется надо мной и пудрит мозги дорожной пылью. А трещинки покрывают кисти, расползаются разведчиками, опутывают кабельной сетью пальцы, обнажают суставы. Прав был старик Дюма: руки женщины, чтобы быть красивыми, должны быть праздными…

В этом смысле у меня нет шансов на победу. Маникюр, педикюр, мелирование, депиляция, гидроколонотерапия, липосакция, пилинг, шейпинг, шоппинг — косноязычные поедатели времени. Моего времени, моих дней вплоть до последней секунды перед тем, как я отключаюсь в районе полуночи, скорчив гнусную рожу своему завтрашнему отражению.

У каждого из зеркал — свой характер. В ванной у бабушки было волшебное — я в нем даже в самые страшные дни видела себя красивой. Правда, другие как-то не догадывались. Я искренне считала их дураками. К моим 18 годам окружающие прозрели, но моя плачевно низкая оценка их умственных способностей никуда не делась. Кроме вдрызг пьяных мужиков под полтинник со мной стали знакомиться придурковатые птушники, менее придурковатые, но куда более склонные к алкоголизму представители вольных профессий. В меня влюблялись все несчастные, неустроенные, задолбанные жизнью, семьей, бытом, равно, как и отсутствием семьи, быта, измученные спермотоксикозом ловеласы и ни о чем таком не думающие девственники. Что еще более страшно: кроме всяческой швали, подобное несчастье настигало слишком многих хороших людей. Я не знала и до сих пор не знаю, что с ними делать.

Хотя нет — вру.

Я сделала единственно возможную вещь. Пребывая в состоянии перманентной платонической влюбленности во всех и вся, я активизировала семейный вирус однолюбства. Марсианская впадина переросла в цунами. Где-то на просторах океанов родился торнадо. В его черном зеве немощно трепыхался и в конце концов сгинул подвенечный призрак.

С тех пор я боюсь себя и аккуратно смещаю акценты. Я научилась быть не красивой. Смотреть на свое лицо со стороны, почти не жалея о проделанной работе. Морщины в уголках глаз, обветренная порепанная несчастная кожица, синеватые веки, растрескавшиеся губы. Ни грамма краски. За меня цепляются взглядом только если смотрят в глаза.

Волосы, собранные в хвост, трясущиеся по утрам руки. Добиваю голосом. Я только не разрешаю окончательно портить себе фигуру. Зимой в подростковой куртке, затасканных джинсах и вечным рюкзаком — все вещи черного цвета — я похожа на террориста-недоучку. Летом — на волонтера из баптистской церкви. Мои колени не подмигивают встречным из-под длинных юбок. В мою сумку влезет пол-мадагаскара. Одна беда — теперь не знаю, что делать с юным влюбленным католиком.

В остальном маскировка оправдана. Снимаю ее только в преддверии больших неприятностей. К красивым меньше претензий. Уже год как думаю в основном о работе. В феврале даже вокал Арбениной не смог исторгнуть из меня скупой феминистской слезы. Весна проходит натурой для фотосессий. Лето — вот о чем лучше не вспоминать. О нем, о Нем, о море, которое выталкивает тебя, словно шампанское — пробку, о собственной соленой коже, о железнодорожном запахе — первой приманке путешествий, о старом спальнике, о Мангуп-Кале, где ты никогда не был и опять не побываешь, о костре ночью, о нагретом камне, о Черной Тисе, о бегущей воде, которую слушаешь лежа под грузовым прицепом, о грозе в горах, о чернике с куста, об алыче, которую рвешь забравшись на чужое дерево, об ужинах «У Лианы», о старом Паланке Мукачево, о некрасивых львовянках и симпатичных львовянах, об уникальной кирпичной кладке усадьбы Попова в Васильевке…

Стрелка компаса сбита и вертится волчком, будто вокруг — воды Бермудского треугольника. На самом деле корабль лежит на боку в песке родной гавани с бортами, черными от водорослей и ракушек. Их бы счистить до того, как землю вскроет сусальной позолотой листвы. Законопатить бы щели да просмолить борта, починить такелаж, а парус можно поставить новый. Тот, что был — приманка для ветра. В его ткани каждая нить — порванное сухожилие: только тронь — взвоешь. Ветер об этом знает и спуску не даст. Жалость — не его стихия. Там, куда он гонит мои корабли, есть место только для счастья. Счастья со вкусом алоэ.

Додав Art-Vertep 22 лютого 2003

Про автора

В компьютерных игрищах вроде «Бойцовского клуба» запрещается создавать дублей. У тебя один персонаж, зарегистрированный под твои Ф. И. О. и номер паспорта. У него в самом начале две руки, столько же ног, глаз и ушей