Кирил Кащеєв та Ілона Волинська / Выборы по Паркинсону. Частина 2

Ковбоец стал как вкопанный — чуть ему носом в спину не ткнулся. Почалось.

Комнатенка, небольшенькая, хрущевка. А из нее двери — четыре. Их, четыре и нас — четверо. На всех хватит.

Первым не сунусь, даже если придется туточки ночевать. Меня не пересидеть, я человек простой — терпеливый.

Ну, я так и думал — первым ковбоец не выдержал. Открыл, закрыл — ни черта я раздывыться не успел. Но обратно не вывалился — и то хлеб.

Ну, рассиживаться бильше нечего, все равно ничего не высидишь. Подсобрался я с духом, да к ближайшей двери и пишев.

— Давай, давай, давай, бегом, ноги в руки, где, тебя, падла, носит. Вован! Вован! Заводись по быстрому, и стартуем, стартуем!

Слушайте, ну я ж уже не молодый, ну нельзя ж так! Сердце аж рухнуло, аж слышно как об пол стукнулось. А этот, здоровый бычара, черепушка бритая, сам в коже, такого в темном переулке встретишь — перетрухаешь до всрачки, а здесь — так вообще. Вцепился в рукав и волочет, а там уже стоят черные джипы. А при них хлопцы — все как один бугаи, под копирку снятые.

Впихнули меня на заднее-то сидение, бритый-кожаный следом ввалился, джип под нами дерганулся, да как рванет — меня чуть по заднему стеклу не размазало. Бритый ко мне развернулся, подмигнул — у меня от его подмигиваний снова сердце об пол хрясь! — и говорит, будто из пулемета сыпет:

— Ну, блин, в натуре, поясняю. — и бумажку мне какую-то под нос сует. Я глянул — на ней вроде плана местности, а бритый в него пальцом тычет — поясняет, значит:

— Это наш рынок. Мы с братвой на нем с самого начала. В натуре, пацанвой еще зеленой совсем начинали, на всю кодлу даже ствола не было — арматурой обходились. Короче, наш это рынок. Мы тут торгашей пасем, с них собираем, ну, за порядком, как положено, при всех делах. Лет шесть назад на рынок кавказцы вперлись — ну там, хурма-бастурма и прочие цитрусы. А у них бригадиры свои, национальные вроде как, и со своих сами собирают. Ну, по умному если, надо было их всех прямо тогда загасить: и бригадиров, и всех. Ну, протупили, короче — не вернешь. Бугор наш тогдашний слабоват был, то-се, разойдемся по мирному, мы своих пасем, вы — своих. И разошлись. Ну хер бы с ними, так дальше опять история! Сперва одной жратвой торговали, потом шмотьем всяким начали. А у шмотошников опять уже свои бригадиры. Начали там втирать: мы челноков от границы ведем, короче, тоже к нам влезли. Ну а последние, вообще беспредел! Развалины какие-то у города купили, под бетон закатали, стоянка у них. И теперь, в натуре, тоже борзеют — нам не платят, то-се, мол, от нашей стоянки вашему рынку прибыток идет, и еще от нашей доли кусок хотят. Ну полный шиздец!

Ну, мы с братвой, короче, поговорили, решили, что так жить нельзя, а кой-кому лучше и вообще не жить. Только собрались и кавказцам, и челнокам, и этим со стоянки веселую жизнь устраивать, как ваши звонят. И откуда узнали! — и поглядел на меня даже с некоторым уважением.

— Ваши нам и говорят: мол, то-се, «братва — не стреляйте друг в друга», забивайте стрелку, пришлем вам специалиста, он вас по понятием разведет, довольные останетесь, голову даем.

От про голову мне не понравилось — ну не понравилось мне про голову! И от правильно не понравилось, дальше он мне заявляет:

— Только ты, папаня, сразу учти. Мы не беспредельщики какие, нам лишняя стрельба на хрен без надобности. Только рынок этот — наш. Мы тут первые были, остальные потом приперлись. Нам от тебя, папаша, простое требуется. Всех пришлых чтоб на хуй. А если по другому — пацаны не поймут. Очень сильно не поймут. А ты-то меня понял, папаша?

Я кивнул. Понял я его, понял, как день ясный — по правде все. Не подставные, не актеры какие-нибудь, все по правде. Политологи, суки, знайшли братков в конфликте, связались с ними, пообещали, или там пригрозили — долго ли умеючи? — и сунули нас в самую что ни на есть натуральную стрелку. Переговоры вести. Кто не справиться — они не виноваты. Хорошо если тилькы пидсмажат, как того, самого первого.

— Все, папаня, готовсь, приехали.

Подывылся я, куда это мы приехали. Местечко как местечко — пустырь. Джипы стоят, с нашими один в один, если бы не деталька одна. Переднему на капот ковбоец опирается — ну чисто картинка из журнала. Интересно, а он от кого? Мне сразу и ответили. Да так ответили, уж на что я человек подкованный — и то заслушался.

— О, … … …, твою мать, стояночники уже здесь! Первые! По центру расположились, суки! Теперь вроде как они нас тут встречают, вроде они на стрелке хозяева!

Ты глянь! Свой этикет есть, все прям как в политике! А бритый дальше орет:

— Все ты, падла, мать твою! — и вызверился на меня, — Лазал там где-то, пока я тебя ждал, стояночники первыми прискакали!

А ведь прав, никуда не денешься. Ковбоец верно сыграл, а я ошибся чуток, не следовало у дверей задерживаться. Ну, на такой мелкой мелочи меня не переиграть. И вообще, хлопче, хорош хамить, работать мешаешь. Раз уж я тут специалист. Я шофера по плечу похлопал, и говорю:

— Подъезжай, чтоб с ихним джипом точно капот в капот. Если того пижона чуток пугнешь — даже лучше, пусть попрыгает.

Шоферюга вписался тютелька в тютельку. На полном ходу, с ревом, подлетел — я аж своей собственной задумки труханул, думаю, или разобьемся, или тамошняя братва нас со страху порешит. Но ничего, обошлось. Тормознули с визгом, со щебнем из-под колес, и встали с теми другими ну фары в фары. С ковбойцем, правда, не вышло. Не стал он никуда прыгать. То ли нервишки крепкие, то ли оцепенел со страху.

Мой бритый-кожаный на меня поглядел — уважение некоторое во взгляде образовалось, понравилось ему, как я вписался. Смотрю, подмышкой у себя закопошился. Вытащил пистолет — черный, здоровый, как ихний джип. И мне сует. Я вернуть хотел, а он мне:

— Бери, бери, папаша, без этого в деле — никак!

Дверь распахнул и наружу меня выпихивает. Я пистолет дурной в карман сховал и вылез.

Потянулся, на ковбойца не гляжу, что мне на него смотреть, все больше по сторонам озираюсь. Джипы морда в морду стоят, братков с автоматами не меряно, а тут еще больше стало, потому как конкуренты подкатили. Из машинок повылезли — толстячка, похоже, пинком в зад выпхали. Аж смотреть на него больно — морда з переляку на сторону скособочилась. Но и четвертый наш тоже глядит недовольно. Я его как раз больше всех, не то чтобы боялся, а так — опасался. И костюмчик на нем дорогой, и часики, а поперек физиономии все равно аршинными буквами написано: зона — мать родная. Он же, небось, этих стрелок позабивал больше, чем я гвоздей. Но тоже — не радостный. С чего бы?

Это он, что мы раньше приехали переживает?..

Ха!

Да в джипах-то у него — черные, кавказцы, в смысле. Наши-то бандюганы любят их ну как раз до смерти. А кавказцы — наших взаимно. Меня прям маслом по сердцу, а то уголовник в больно выгодном положении оказывался.

Уголовник подошел, на меня зыркнул, на ковбойца, расклад оценил. Руки в карманы сунул, набычился и молчит. А толстенький сразу давай репетуваты:

— Это совершенно, абсолютно недопустимо! Нашу жизнь подвергают серьезной опасности! — (а иди ж ты! Открыл Америку!) — Я буду жаловаться! — (Жаловаться — это пожалуйста. В городскую баню.) Это необъективное испытание! Интересы народа не имеют ничего общего бандитскими разборками!

Я как его послушал, так аж приободрился — ну если вот такое в президенты лезет, так мне сам Бог велел.

— Вы не правы, — вылез ковбоец,- Уголовный мир — модель мира реального (а словеса-то какие! А голосок задушевный — ну чисто психоаналитик з импортных киношек, у меня их дочка любит!). Здесь все обострено, доведено до крайности, но в целом…

— Мои черные говорят, что войны не хотят, хотят мира. Ваши доли им не нужны, своей хватает. — выдал уголовный и снова замолчал, морда равнодушная, глядит в сторону.

А мы все на него — с неудовольствием. Обскакал, гад! И я тоже хорош: пока толстячок с ковбойцем дурью маялись, мне бы к делу перейти, так сказать, целеустремленность показать. А я… Старею, что ли?

Старею. Потом как толстячок — дурне-то дурне, але ж хытре! — тут же выскочил:

— Я, как представитель трудящегося челночества, тоже со всей решительностью заявляю — война не нужна! Мы готовы установить мирные отношения с каждым, кто протянет нам руку дружбы! Мы готовы и дальше одевать народ в дешевые и доброкачественные вещи, ни в коей мере не вмешиваясь в дела тех, кто взял на себя высокую миссию э-э… кормления… прокорма… продуктовых поставок!

Ну ясненько. Разборки как раз мои почали. Решили, что как самые основные, они тут в основных правах. Пришлых турнуть и их долю под себя. Не найкращий вариант, но работать можно. Теперь надо чуток помовчати, чтоб последнее слово за мной осталось. Ковбоец на меня выжидательно поглядел — мол, скажи чего — я ему ухмыльнувся, и все он про меня понял. Сообразительный. И тягаться со мной не стал, сам выступил.

— Мы — люди в деле новые, и всех уважаем, — и чуток кивнул — не нагло, но и не так чтоб слишком уважительно, — Но времена изменились и по старинке работать уже нельзя. Мы всего лишь хотим обеспечить быстрое, дешевое и качественное обслуживание. Для начала построили стоянку, теперь люди могут подъезжать к рынку на автомобилях, парковать автобусы и фуры. Мы готовы как сами, так и в сотрудничестве с другими, внести в бизнес конструктивные изменения.

Если перекласты на людской язык: люди подъезжают к рынку, а мы подъезжаем к вашим долям.

Теперь уж и мне можно слово сказать:

— Вы, хлопцы, все как один тут молодые да новые. Один я старый пенек. О душе думать пора, дорогу молодым уступать. — гляжу: ковбоец с уголовником от моих речей насторожились, подобрались все. А толстячок — тот аж расплылся, кивает благостно. Ну совсем плохой — не соперник. Я еще покряхтел для порядку и кажу, — Одна беда: молодые — уж больно молодые. Все бы им менять, все бы «конструктировать». То одни молодые апельсины понавезли: а чем наша морковочка корейская плоха была? И дешевая, и витаминов много. То другие молодые шмотья натащили: а мода-то современная стыд-позор, пожилые люди через рынок ходят — плюются. А третьи стоянку отгрохали — вообще плохое дело. Дышать нечем, полная погибель экологии, и иномарки ездят прямо по простым людям. А это наш главный покупатель. Вот и подумали мы: за старые порядки вступиться бы надо, а то совсем народ пропадет. А война… Так в первый раз нам, что ли, грудью вставать?

Ну вот и все, позиции нарисовались. Не знаю уж, по правилам мы «стрелкаемся», или нет, но начебто процесс идет. Зараз тягаться начнем.

Только когда местных правил не знаешь — все таки тяжело. Молчун-то наш уголовный всего одну фразу сказал:

— Мы со всей душой, а ты нашу долю прогнуть хочешь? — и руку вскинул.

И тут же черножопые из своих джипов горохом сыпанули. Ну а все остальные тоже. За джипы позаскакивали, стволы наружу. Дывлюсь: а кавказцы-то, кавказцы! Хрень какую-то выперли — ну здоровущая, зараза! И все всем понятно стало: у них толще и длиннее, а потому и правов больше. Я аж потерялся слегка — ну не привык я так! А толстячок, на что вроде никакой, а нашелся. Сам белый, трясется, губишки от страха прыгают, а все ж говорит:

— Я человек спокойный, лозунг «миру — мир» с детства почитаю. Только как представитель доверившихся мне людей, вынужден заявить: у их товарищей, — и кивает на свои джипы, — есть списки ваших товарищей, — и кивает на кавказцев, — со всеми …как это …хазами. И еще они точно знают, где находятся некоторые особо важные ваши предприятия — ну, вы понимаете, о чем я. Мне официально обещали: если наши отсюда не вернутся, так по тем спискам пойдут. Сказали: плотно пойдут.

Уголовничек подумал-подумал и ручку-то опустил. Медленно-медленно, осторожно так. Хлопцы еще поорали чуток, погрозились, и вроде как расслабились. Но обратно по машинам не пошли, так и засели.

Я с насмешкой уголовничку и говорю:

— Сказал — мира хотите… А сами? Только пацанва сразу в драку лезет, взрослые люди договариваются. Консенсус ищут.

Уголовничек рожей дернулся, но промолчал, он у нас вообще не больно говорливый. Дывыться на меня: предлагай, находи консенсус. Вот тут у меня самое слабое место: консенсус, он ведь не гриб, под березой его не найдешь, для консенсусу чего-то уступить надо, а мне как раз ничего уступать и не велено. Вилка у меня выходит: не уступлю — те меня прибьют, уступлю — эти. Ну, коли по правде поступиться ничем нельзя, так хоть вид сделаю.

— Давайте, — говорю, — подумаем, авось и найдем взаимовыгодное решение, чтоб без войны, чтоб по мирному…

— Мир достигается путем взаимных уступок. А ваши криминальные элементы хотят заполучить все, чтобы безнаказанно тянуть трудовые денежки покупателя, — взвился толстенький.

Ну с чего ж ты решил, что умный, а? Такое зло меня взяло, ну такое зло. И, видать, не сдержался, на лице отразилось что-то, потому как хлопцы знов заметушились и тут в меня дульные зрачки как воткнуться — черные, страшные, в себя тянут: иди к нам, иди. Я аж не выдержал, вперед качнулся.

Да слава богу, тут сзади как заорут:

— Урою, падлы!

У меня поверх плеч — что левого, что правого — тоже по дулу выросло.

Тут ковбоец влез:

— Нет, господа, — говорит, — так мы ни к чему не придем.

Руками покрутил, дескать, пистолета нет, все спокойно, стрелять не надо и аккуратненько так, с оглядкой из кармана карту вытащил. Где их рынок нарисован. Расстелил на капоте:

— Давайте, — говорит, — Посмотрим, проанализируем. Спокойно.

Рядом толстячок сопит: тоже чего-то там изучает. Мыслит. Уголовник поверх наших плеч поглядывает.

А чего тут разглядывать? Со всех сторон выходит, у моих положение самое лучшее, весь рынок в плотных клещах держат. Может, и не стоило им все это затевать. Только поздно уже — затеялось.

А ковбоец план свой повертел, головой покачал, пальцами побарабанил и выдает:

— Я решения всей проблемы предложить не могу, но ослабить напряжение возможно.

Поглядел на нас внимательно, прикинул вроде что-то:

— Мои, — говорит, — люди сюда последними пришли, нам и уступать.

Тут уж я насторожился — нет ли подвоха? — а он дальше:

— Предлагаю, господа, компромиссный вариант. Мы могли бы вам помочь с развитием рынка, и доходы бы только возросли, но если не хотите нас видеть на своей территории — пусть так и будет. Мы сохраняем за собой стоянку — она все равно вне ваших сфер влияния. И берем подземные переходы к рынку — здесь и здесь, и еще вот этот подъезд. Тогда все — считайте, в вопросе по рынку нас нет! Втроем вам будет легче поладить, чем вчетвером.

Я видразу хотел отказаться — пусть хоть до крови дойдет — нет и все! А потом призадумался, на план подывылся. Конечно, выгоду свою в тех переходах поиметь можно — магазинчики пооткрывать, кафешки всякие — но рынок наш они никак не цепляют. И территория там ничейная покы що. Зато втроем — оно и правда проще. Еще одна хитрая мыслишка в голове у меня завелась, и сподобалась она мне — ну просто очень!

Гляжу, а уголовник мой уже кивает — соглашается. Ну, я кивнул. И толстячок.

— Прекрасно, — кивнул ковбоец — заразное это кивание, что ли? — Желаю всем успеха.

И к своим. А я ему вслед глядел, аж глаза слезились. Он к хлопцам вышел и давай излагать. А браткам его словеса, похоже, не нравятся. Напряглись, посмурнели, кто-то уже за стрелялками своими потянулся.

Слышу, а рядом толстячок с придыханием так, бормочет:

— Сейчас они его…

Скосился я на уголовника, а тот хоть и помалкивает, но тоже — весь в ожидании.

Эге, значит, не мне одному хитрая мыслишка в голову пришла — оттого все и согласились. Прихлопнут соратники нашего умника — всем проще станет. Ну давайте, чего же?

От незадача!

Ковбоец еще немножко поговорил, поговорил, на плане что-то показал, и братки расслабляться начали. Один даже головой замотал — ну, знаете, как когда доволен вроде как. Поговорили они еще чуток, а потом по джипам расселись — даже дверцу ковбойцу придержали, во как! И укатили.

Обошел. Где, на чем — незрозумило, но чую — обошел. Потом выясню, если жив буду… Отож, чи буду?

Уголовник пальцами шевельнул, его кавказцы гармату на крышу машины поставили и нас — под прицел. Мои опять заметушились, стрелков кавказских тоже выцелили: дескать, пока вы там стрельнете, мы вас три раза пощелкаем. А уголовный будто и не бачит, и мне говорит:

— Мира хотим. Вот с ними, — на толстячка кивнул, — нам делить нечего. А кто попытается нашу долю прогнуть — будем мочить, весь рынок под себя заберем.

А толстячок обрадовался, заюлил весь, задом закрутил и тянет:

— Мы так рады, кавказская верная дружба в легенды вошла. И мы, со своей стороны, готовы поддержать… — и тоже ладошками замахал не поймешь как. Только в его машинах все поняли. Р-раз — и моих под прицел. Да так и застыли все: кавказцы — прямо в нас целят, мои, которые в джипах, — в кавказцев, а толстячковы — в моих.

Жуть вроде бы несусветная, а мне и не страшно зовсим. Наоборот, азарт взял. Ишь, думаю, задница толстая, сблоковался! Ну это мы подывымось. Зараз я тебе покажу кавказскую дружбу, которая в легенды вошла, да там и осталась. На толстого не гляжу, на братков тоже, на одного на уголовника. И говорю ему:

— У кавказцев-то твоих, небось, не одни цитрусы в продаже. Есть штучки и посерьезнее? А развернуться толком не получается: ни тебе прикрытия, ни тебе связей, да и покупатель не всякий с вашим братом дела иметь захочет. Город чужой, люди чужие, не любят чернозадых у нас, остерегаются. Менты вам гайки закручивают, что ни день больше требуют. Скажешь, нет? — не знаю я ни товаров ихних, ни рынка, ни города, но шарик земной, он всюду круглый, одинаковый.

Уголовник кивнул настороженно.

— Мы на вашу долю не посягаем, однако и нас бы уважить надо, все таки вы на нашу землю пришли. У нас здесь все свое, наработанное, договоренное. Вот и покрути мозгами, где выгодней выйдет. Самим крутиться, за каждый чих платить, на всех нарываться: и на ментов, и на начальство, и на нас тоже. Или сорганизуем партнерство: товар ваш, тот, самый-самый, через нас пойдет. Но зато и хлопот-расходов — никаких.

Задумался уголовник.