Кирил Кащеєв та Ілона Волинська / Выборы по Паркинсону. Частина 4

Тут же дверца моей клетки захлопнулась и… И воцарилась тишина. Послышался щелчок и все прожектора разом погасли. Я впервые увидел зал, в котором шло так называемое судебное заседание. И он был пуст!

— Подождите! Куда! Куда же вы все?! А я!? Что со мной!?

Я метнулся к решетке, вцепился в нее изо всех сил, тряхнул… И тут же отпрянул прочь, потому что тяжелый металлический щит вдруг выдвинулся откуда-то сбоку, чуть не отрезав мне пальцы. Я в ужасе огляделся. Металлические щиты задвигались со всех сторон: сбоку, сверху, снизу, превращая мою клетку в непроницаемую стальную коробку.

Я метнулся к одной стене, к другой, сам не знаю зачем попытался дотянуться сквозь решетку до металлических заслонок, закричал… Мой крик глухо увял в замкнутом пространстве, а в ответ я услышал тихое, едва слышное шипение.

Я поглядел себе под ноги. Из углов моей клетки валили густые струи серого тумана. Я рванулся от них прочь, но они заполняли все пространство, поднимались выше, выше, кружа голову, заполняя все тело дурманящей сладковатой мутью. Ноги подломились подо мной и я нырнул с головой в туман.

***

Я устал. Я устал мучительно, опустошающе, настолько, что даже наши бесконечные посиделки здесь, на грязноватом бетонном полу у наглухо закрытой металлической двери кажутся мне раем. Наверное, в этом и заключается опасность, в этом и есть суть испытания — нельзя расслабляться, нельзя поддаваться усталости. Моему сопернику легче, он привык. Зона приучает каждую секунду быть настороже — и днем и ночью, и во сне, и в бреду. Впервые я пожалел, что у меня нет такого же жизненного опыта. Кстати, мужик мне почти симпатичен. Молчаливый, несуетливый, не трусливый. Самый приличный из всех, кто начинал эту крысиную гонку. Надо же, самый приличный кандидат в президенты — бывший уголовник. I beg your pardon*, не будем самоуничижаться. Я ведь тоже участвую и пока еще здесь. Нет, все таки лучше я, чем он. Для всех лучше. Для меня в первую очередь. Значит, не расслабляться. Сосредоточиться. Ждать.

Я наскоро проделал несколько упражнений, разгоняя усталую кровь по мерзко поднывающему телу. Мой молчаливый соперник насмешливо поглядывал на меня из-под полуприкрытых ресниц и на губах его блуждала глумливая ухмылка. Это пожалуйста, это сколько угодно! Такими штучками меня можно было пронять — в двенадцать лет. Да, тогда я ужасно боялся показаться смешным. В незнакомые компании не лез — вдруг над чужаком насмехаться начнут. Чему-то новому учиться боялся — сразу не выйдет, буду выглядеть смешно. А когда понял, что глупый страх лишает меня полезных знакомств и необходимых умений — сломал его к чертовой матери, вытравил. Специально из себя шута корчил, на издевательства нарывался, но боятся перестал. Наоборот, сам так научился насмешников приделывать, что на всю жизнь зарекались. Потому что у меня была цель. Я всегда знал, чего хочу. Вот этого. Силы. Власти. Права решать. Потому что могу. Умею.

Я жил ради этого, я над книжками горбатился ради этого, я выламывал себя, разбирал по кирпичику и собирал заново, уже совсем другим человеком — ради мечты.

И вот теперь моя мечта в двух шагах, а я — устал. Мы сидим здесь уже — сколько? У меня идеальное чувство времени, я специально его вырабатывал, но и оно начинает подводить. Бетонный коридор, тот самый, из которого мы начали наш путь. Знакомая железная дверь, закрытая так фундаментально и безнадежно, словно она не откроется уже никогда, до самого конца времен. Поесть бы… Я прислушался к организму. Нет, с едой еще обойдемся, а вот пить хочется нестерпимо. И никого. Ничего. С той минуты как мы свалились сюда — никакого шевеления жизни. И никаких инструкций. Глухое молчание, словно о нас все забыли.

В первый момент мы еще дергались. Мы! Браток сразу же уселся и застыл в бесконечном терпеливом ожидании, как умеют только бывшие зэки и буддийские монахи. Я дергался: искал замок, пытался выбить дверь, изобретал что-то. Думал, проверка на сообразительность. Долго думал, пока вся сообразительность на нет не сошла. Теперь вот тоже сижу, жду. Может, это как раз тест на терпение?

Или нам предлагают пофилософствовать, задуматься о тщетности политических амбиций и ничтожности наших целей? Чушь! Немедленно прекратить! Может, политические амбиции и ничтожны, но тогда ничтожно абсолютно все, любая человеческая деятельность. «Ведь мы играем не из денег//А только б вечность проводить!» И видит бог, играть в мир и войну, судьбы держав и жизни миллионов лучше, чем в ежедневную пробежку по магазинам, макароны к завтраку, и прикапливание денег на новые сапоги.

Я устал, я просто устал. Так сильно устал, что уже не хочу ничего — ни власти, ни славы, ни исполнения мечты. Держишься только на одной надежде — выйти отсюда и хоть два дня, хоть день просто расслабиться. Дадут же мне перед инаугурацией денек — поваляться на диване с какой-нибудь бездумной книжонкой и не шевелить ни единым мускулом.

Что-то рано я стал себе отдых перед инаугурацией выторговывать. Близость к победе расслабляет, провоцирует ненужные мечты. А ведь я еще не победил и даже не знаю, в чем смысл последнего испытания.

Я поджал под себя ноги, уложил ладони на колени и сосредоточился. Конечно, никаких медитаций. Пока будешь тут медитировать, как раз к праотцам и отправишься. Просто расслабить измученное тело, придавить голод и жажду и подумать, немного подумать. Я должен понять, чего же от нас хотят. Я должен понят это первым.

А может, нас просто тупо, примитивно проверяют на выносливость? Дескать, президент должен быть двужильный? Будут держать здесь, пока один не сдохнет? Сомневаюсь я, что мой напарничек станет тихо и покорно подыхать от голода. Скорее попытается меня сожрать.

Я чуть приподнял веки и глянул на него. Такой может — и очень даже запросто. Только вряд ли. Не потому что господа политологи не допустят — подобный кровавый финал вполне в их духе. Но ведь есть еще и международные наблюдатели. Президент-каннибал — это, простите, слегка чересчур. Может поставить под сомнение всю избирательную процедуру.

И вот здесь я понял, что я идиот. Махровый, чистопородный кретин с пониженной сообразительностью и неумением подмечать детали. Час за часом я пялюсь на своего соперника и не замечаю главного! Камера, черт ее дери! Камера за его спиной!

Спокойно, стараясь не делать ни одного резкого движения, я поднялся. Принялся делать наклоны — в одну, в другую сторону, исподтишка выглядывая остальные камеры. Так и есть, черт возьми, так и есть! Все до единой! Все до единой отключены! Не работают. Никаких показов, никаких наблюдателей. Я и мой соперник, мы оставлены один на один.

Нет, не может быть! Они обманывают нас, пытаются создать иллюзию. Где-то наверняка есть скрытая камера. Я иду вдоль коридора, от стены к стене, подпрыгивая и помахивая руками, словно разминаюсь. Нигде ничего похожего на спрятанный глазок объектива, лишь только пристальный взгляд соперника буравит мне спину. И вдруг исчезает, пропадает.

Словно невзначай, я оборачиваюсь, и вижу… Он смотрит, он тоже смотрит на камеру, тоже видит ее погасший зрачок! И он понимает — не дурак, молчун, совсем не дурак. А потом он оборачивается ко мне и его губы, словно резиновые, растягиваются в совершенно мерзопакостной усмешке, а глаза становятся холодными и отрешенными. И тогда я прыгаю.

Он еще думает, еще принимает решение, а я уже лечу, сшибая его с ног.

Соперник пытается прихватить меня, прижать всей массой.

Я ухожу в сторону.

Коротко, резко снизу в челюсть.

Бритая башка дернулась назад и что-то хрустнуло. Его кулачище летит мне в лицо. Еле успеваю уйти с линии атаки.

Он очень силен, и жесток, и умеет драться, но все таки ему не тягаться со мной! Меня учили лучшие! Я лучший, я могу все!

Отскок, подсечка, удар с разворотом.

Захват за шею сзади. Замок. Теперь держать… Держать, усиливая захват, давя на бычий загривок, и ломая кадык. Еще. Еще дергается, хрипит и, наконец, обмякает.

Пошатываясь, иду.

Подхожу к двери и изо всех сил шарахаю в нее ногой. Пальцы скручивает болью, но мне уже плевать. Там за дверью — отдых и покой, ванна, глупая книжка, чашка чая и диван. И еще за ней исполнение мечты, но об этом я подумаю потом, после. На диване.

— Открывайте, ну! Открывайте! Я один! Я победил!

Дверь издевательски молчала.

— Слышите, вы? «Остался только один из нас!» — я сдавленно фыркнул, — Ну что же вы не открываете? Вы что, не видите нас?

Послышалось легкое, на пределе слышимости гудение. Я обернулся. Глазки камер оживали, медленно наполнялись вязким алым огнем. Вспыхнули. И тут же погасли, вновь стали неподвижными, мертвыми.

Мертвыми! На его плече, как и на моем, закреплен датчик. А там, за дверью, монитор, на который передается слабое трепетание жизни. Я ощутил как спазм сжимает горло. Вот так, значит. Только так. Или никак.

Отдых, покой — и мечта. Но только в обмен на…

Браток тихонько застонал. Я — тоже. Мечта, моя мечта. Я шел к ней долго, так долго. Неужели все окажется напрасным? Я не могу так глупо, так бездарно просрать всю свою жизнь! Я должен. Себе должен.

Я положил руки ему на шею и замер, с удивлением рассматривая их: такие небольшие, аккуратные ладони, длинные сильные пальцы. Он застонал снова, и слегка шевельнулся, я чувствовал под ладонями биение возвращающейся жизни.

И тогда я крепко охватил пальцами его шею и сильно резко сдавил. В первое мгновение его горло мягко податливо провалилось под ладонями, потом вдруг напряглось, стало жестким. Его губы по-рыбьи заплямкали, глаза, еще полные пустотой беспамятства, вдруг распахнулись. У меня в желудке вспух ледяной комок ужаса и мои руки — ну просто от страха, просто сами собой — намертво сомкнулись.

***

Дверь медленно откатилась в сторону и он выскочил, вырвался наружу. Первое, что я увидела, были его руки с широко растопыренными пальцами. Он держал их на отлете, будто они были не частью его тела, а некими посторонними непредсказуемыми предметами. А в глазах его был ужас, и непонимание, и прозрение, и восторг, и словно бы гордость, и горячечный всепоглощающий триумф.

А ведь он мне нравился.

Во рту сразу стало кисло и противно, как при простуде. Вот что не люблю в своей работе, так это такие моменты.

Я сунула руку в ящик стола. Надо отдать ему должное, этому, последнему. Он сообразил все быстро, почти мгновенно. Даже успел метнуться в сторону.

Раскат выстрела гулко толкнулся в стены. Струйка крови из аккуратной скупой точки между глаз — даже эстетично, если не обращать внимания на развороченный затылок и разбрызганные по стенам мозги. Тело тяжело рухнуло на пол. Пресс-папье на столе дрогнуло и закачалось. Туда-сюда, туда-сюда.

Я кинула пистолет обратно в ящик и вздохнула, глядя на распростертое тело последнего кандидата нынешних президентских выборов. Хорош был, очень хорош. Но со мной ему не тягаться. Все таки я — профессиональный политолог.

Дверь распахнулась и вошли двое. Деловито раскатали возле тела черный пластиковый мешок. Я опустилась в кресло и прикрыла глаза. Минут пять у меня есть — побыть один на один с тем, что я только что сделала. Один на один с моими служебными обязанностями.

Конгресс поощряет душевные терзания и моральную рефлексию своих служащих. Помогает сохранять объективность. Главное, не слишком углубляться. В конце концов, не впервой, и всего лишь президентские выборы. В парламентские трупы выносят сотнями.

Я все сделала правильно. Мы все делаем правильно. Это — наш долг. И все мои сомнения и колебания давно предусмотрены и разрешены должностной инструкцией для старших функционеров Международного конгресса политологов. §16, пункт "с" — «О превентивных мерах поддержания демократических идеалов и либеральных ценностей в обществе».

Кем надо быть, чтобы добровольно участвовать в испытаниях на наших условиях? При старой процедуре народного голосования кандидаты тоже порой погибали, но это было исключением. Современная избирательная кампания смертельна на 90%! Какой нормальный человек на это пойдет?

Эти пятеро — все такие разные, такие непохожие друг на друга. Во всем, кроме одного: для каждого из них власть — высшая ценность. Что натворит такой человек? Может, превратится в сумасбродного диктатора. Может, выведет страну из кризиса и станет претендовать на равные права в международном сообществе. Ни один из вариантов не приемлем. Наши источники финансирования будут весьма недовольны, если мы допустим к власти подобные личности.

Я открыла глаза. Работать, дорогая моя, работать. Все еще только начинается.

— Что вы возитесь, милейшие? Пакуйте побыстрее. И удавленника из коридора тоже не забудьте. — Я щелкнула кнопкой селектора и распорядилась — Записи первого тура выборов уничтожить — немедленно. Не то завтра ими будут торговать на пиратском видеорынке. Свяжитесь с отделом активных политологических акций. У них есть список, в нем еще пятеро кандидатов. Те, кто категорически отказался участвовать в предвыборной кампании нового типа. Пусть поставят в известность местные органы правопорядка и отправляют за кандидатами группу захвата. И сразу сюда. Начинаем второй выборный тур.

Должны же мы дать президента этой несчастной стране.