Я слушаю Д’ркина, оцифрованную запись пожеванной кассеты. Я помню и эту кассету, и свой маленький маг, из которого во время генеральной уборки вытряхивались тараканы, и небольшую комнату в общаге. Четыре стены в светлых обоях, где жили три совершенно разных человека, а к ним приходили еще куда более разные люди. И предыдущую, куда приходило не так много, но она была почти совсем моя — соседки никогда не было дома. В этой пятиэтажке право собственности, свобода слова в присутствии коменданта и тайна личной жизни блюлись также свято, как великий пост мусульманами. Но в темных длинных коридорах, просиженных, прокуренных, пропахшим всем — от сгоревшей капусты до духов, с вечерними огнями в разбитых торцевых окнах — в них была жизнь и была молодость. Правда-правда. И не потому, что мне сейчас так много лет. Не так у и много. И не потому, что я сейчас только и делаю, что работаю и не помню, как оно — иначе. А, может, как раз поэтому, но еще и по той простой причине, что в той жизни было больше надежд.
И, наверное, потому, что туда заглядывала даже любовь. Или просто каждый, кто заглядывал, вполне мог оказаться тем, кого ты ждешь. А даже если и не ждешь, что с того?
Первый курс, веерные отключения электричества. Почему-то веер все время распахивался в почти стопроцентно женской «тройке» с шести до восьми в понедельник. И эту темноту встречал радостный девичий визг, и мужской удовлетворенный слегка приглушенный рев. И на кухне уже через минуту некуда приткнуть чайник, а на лестничных площадках начинались концерты. Пели, подпевали, голосили, выводили, старое, забытое, новое, свое, чужое, краденное, перевранное. Пели по-своему. Иногда услышанное было настолько ближе и роднее, что оригинал, услышанный позже, не воспринимался в принципе. Пели до хрипа в горле, до боли в пальцах, до порванных струн, которых и в самом начале был далеко не полный комплект, до огарков свечек и до обратного движения рубильника. Терли глаза от яркого света и разбредались, породнившись в темноте.
Я сижу в родительском доме. Здесь круглосуточно есть горячая вода и на унитазе есть сидушка. Когда-то мне этого жутко не хватало. А теперь я клацаю по списку песен и ищу ту, которая мне нужна. Конечно, про любовь. Такую, какую и не придумать в самом странном страшном сне. Такую не ждешь, даже не рискуешь представлять, но оказываешься на нее способен. И пусть с общагой она делила всего-ничего — меня, она была и осталась там. В том времени. «Она легла бы песком под его сапоги, если б знала, что путь его будет так долог». Мы ее никогда не пели.
