Анастасія Голікова / Маузер Вавилона
Черта с два тебе! — брякнув кусок теста на стол, выдохнула баба Вера. «Шиш тебе, а не пульки к маузеру!» — уже молча продолжала она переругиваться с
Лезть не в свое дело тоже было никак нельзя. Выпечки старая Вера не испортит ни в жизнь, как бы не злилась, так что беспокоится вроде и не о чем. Старая на судьбу пекла: из сотни пирогов выбирал заказчик свой, какой больше по нраву, а что было внутри — того и ждать. Или тем лечить. Или от того бежать. Тут уж каждый по себе разумел. МукУ и мУку нес последнюю, ночевал в
До света времени почти не осталось, и малой было негоже тратить его на пустые мысли. Лучше прикорнуть, пока опять не послали за воском, боярышником, овсом или свинцовым слитком. Надька бросила жупан на лавку — спать на твердом ей не впервой. Место на печке было занято. Любаня мирно сопела, прижавшись тугим девичьим телом к теплому изразцовому боку. Раскинувши руки, как лебяжьи крылья, блаженная во сне улыбалась одной ей ведомым снам.
Уже три года никакая человеческая мысль Любаню не посещала. Толку с нее чуть, разве что траву разбирать умеет справно, да петь. Правда смысла в тех песня ни на медный грош, зато слыхать издали. Полоумная ближе к полнолунию начинала голосить. Повернувшись лицом к дороге, бывало стоит босая в одной рубахе часами выводит мелодию, словно зазывает кого на хутор. Иногда будто жалится, тихо так курлыкает, и тогда из деревни уходят кошки. Или коровы дают кровь вместо молока.
Надька улеглась, вспоминая последнего такого ходока. Молчун с бородой черной, что твой сапог. Говорят, не здешний.
Вера сплюнула на пол, пнула ногой кота. Заказ был старый, как ее грех. Она закрыла глаза, вспоминая стену над городом, огромным, как звездное небо. Только звезд с этих улиц было не видать. Маясь днем от жары, истекая соленым потом, сгибаясь в три погибели сотни вер тогда подыхали на каждом шагу. Их руки трескались, нутро сгнивало, волосы выпадали и никому не было дела до тех последышей, что оставляли они в подворотнях. Всегда голодные и мало похожие на детей эти двуногие не знали страха перед колесницами, что несли царей к славе или поражению. Вера выбирала самых диких — они падали под священным ножом, ложась первым камнем в основание зиккуратов, театров, пирамид, городищ, базилик, замков, синагог, мавзолеев, рейхсканцелярий, костелов, лагерей, ступ, цирков и соборов. Ей не было дела до того, кто и что строил. Это была ее работа. И за нее платили — слепая от рождения Вера видела.
Закрыв глаза, старуха пересчитала языком зубы. Всего и
По утру Надька не на шутку испугалась: пришлый не спал, уткнувшись своим горбатым носом в сено, а сидя на полу бани, золотой иглой аккуратно сшивал веки. Сделав последний стежок, бородач вышел, держась за ее плечо. За дверью он остановился и до груши добрался уже сам. На старом деревянном блюде румяными боками светились пироги. Заказчик взял одни, разломил — и две пули легли в ладонь. Баба Вера стояла рядом и все