Лілія Тихонова / КРУГИ НА ВОДЕ.

— Любите ли вы уличное пение?
— Я люблю. Я люблю, как поют под шарманку
в холодный, темный и сырой осенний
вечер, непременно в сырой, когда у 
всех прохожих бледно-зеленые и 
больные лица; или еще лучше, когда
снег мокрый падает, совсем прямо, без
ветру, знаете? А сквозь него фонари с 
газом блистают…

Ф. М. Достоевский
«Преступление и наказание»   Глава 1

ХАЙ! Здрасте! Будем знакомиться. Меня зовут Марина, мне 30 лет, мой муж инопланетянин, но я его никогда не видела. Диагноз - шизофрения. Очень приятно.

Однако так легче.

Комментарий: лет мне совсем не тридцать, и никакого мужа у меня нет. Мне 17 и я вольна, как ветер. Впрочем не совсем… Какие-то чувства к такому персонажу, как Олежка Холодов, у меня имеются, но дело сейчас не в этом.

Немного обо мне: симпатичная стерва, от недостатка интеллекта не страдаю. Что хороша? Вообще-то я гораздо хуже. Могу только добавить, что один глаз у меня немного косит всторону, и от этого мой face становится чем-то похож на ведьмин. Меня так и прозвали — Ведьма, это еще с детского сада повелось.

Живу я пока в городе N*, назовем его Город Истинных Судеб, хотя ничего истинного в этом городе нет уже давно. В этом городе есть у меня подружка — Янка Милашевская,она мне как сестра родная, и я ее как сестра искренне ненавижу. Брат Янки — басист одной группенки местного масштаба, зовется эта группенка «Круги на воде». Клевая, надо сказать,команда, забойная. Особенно ее вокалист — Огневой. Правда немного истеричен, но с кем не бывает? А на punk присадил меня Холодов…

Теперь немного о тех кого вы здесь встретите:

Холодов — блондин с холодным синим взглядом, непрошибаемая стена правоты. Огневой — темноволосый, глаза тепло-карие, нервный интраверт. Милашевская — милая гадина.

Ну и я, Марина Марченко.

WELLCOME TO HELL, PLEASE!

  Глава 2    — Петрику, чому ти не спиш, адже зараз тиха година?
— А в мене безсоння!

— Хочешь таблетку? — говорит мне Холодов, а у меня в глазах слезы. Мне бы сейчас таких таблеток, да побольше…

— Не надо было тебе давать мне кассету, ну, с «Кругами»… — помолчав, говорю я. 

— Что, зацепило?

— Слушай, у тебя только одно колесо? — спрашиваю.

Олежка усекает мои намерения и транквилизатор исчезает в его кармане:

— Дура.

Меня выносит на дорогу. Это не обида, что дура — я знаю, это другое… Знаете, я открыла, что танцевать rock-n-roll между машинами — очень веселое занятие. Для меня. Но не для водителей. У меня, однако, депрессняк как рукой снимает, а у них, бедных, крышу рвет.

Но тут от страха перекашивается лицо Олежки. Еще бы! Он хватает меня за руку и оттаскивает на траву.

— Глупая, я же пошутил!

— Крыша съехала и — с моста, фонари лишь в речке дрожали… — я толкаю эту фразу, но смысл ее доходит до меня минут через пять. Все это время Холодов ошарашенно смотрит на меня.

— Слушай, а ты и вправду — того! — с некоторой долей восторга говорит он. 

— Все мы в прошлом коматозники, — задумчиво соглашаюсь я, а потом вдруг заявляю: — Слушай, поехали со мной сказку искать?

— Сказок в жизни не бывает, — убедительным голосом санитара из психушки говорит мне Холодов.

Снова на дорогу меня не выносит, а наоборот, со страшной силой вдавливает в землю. Еле разжимая губы, шепчу:

— Ты это серъезно?

— Вполне.

— Дурак, — я встаю и иду куда-то.

— Ты куда? — орет мне вслед Холодов.

— В сказку, — отвечаю я, но мой голос тонет в шуме проспекта…

  Киноочерк 1  Последний панк  

Последний панк… Он оборван, грязен. Остатки джинсов висят на нем, словно клочья когда-то победных флагов. Сапоги его развалились, подошвы подвязаны шнурками, а сквозь дыры видны босые, черные от грязи пальцы ног. Ему холодно, он кутается в дырявый ватник, но это его не спасает. Изъеденный молью грязно-коричневый шерстяной шарф, словно змея, обвился вокруг тощей грязной шеи. Ирокез замерз, и сосульки на нем позвякивают, издавая причудливые звуки. Эта музыка, сливаясь с безжалостным воем ветра, врывается в уши последнего панка: «Спи, спи…Ты говорил, что мир без людей — гармония природы, спи… Не осталось никого… Земля умерла…»

А последний панк все идет, он уже не знает, куда и зачем, но еще подсознательно сопротивляется комьям снега и мелких льдинок, летящих в лицо. Ему хочется водки…

Разбитые витрины магазинов, заледеневшие развалины, помойки… Мертвые улицы мертвого города… А он все идет вперед, потому что назад идти некуда…

В одной из витрин он таки находит бутылку водки. «Спи, спи…» — звенит сосульками замерзший ирокез.

— Хой! — говорит панк, и выпивает бутылку. Приятное тепло разливается по телу последнего панка, мертвое тепло.

«Спи…спи…спи…» Ему некуда больше идти, да и незачем. Последний панк засыпает в сугробе у разбитой витрины и уже не звон замерзшего ирокеза, а голос самого Сида Вишеза говорит ему: «Спи…спи…спи…»

  Глава 3  

Из дневника:

5 марта 1995 года. Воскресенье. Ковбой продинамил стрелу. Результат налице — мы с Вороном напиваемся и Ворон получает по морде. Дерьмо.

А сегодня вроде как сейшн. Говорят, будет петь Огневой. Поглядеть бы… Ворон уже тянет меня под сцену…

Сейшн оказался супер класс. На последней песне Огневой в угаре летел со сцены в толпу. Толпа под сценой ревела и рвала в клочья майку Огневого. А я была пьяна…

Ворону снова били face, за эксгибиционизм на сцене. По-моему, так ему и надо. Ребят ведь могли и из училища погнать из-за его выходок. Хотя, для одного вечера, с него многовато.

— Почему все так плохо, Маринка? — Огневой вырвался из зала на улицу, где я пыталась в одиночестве покурить.

— Да здорово! — пытаюсь утешить его я, но он в ответ произносит длинное непечатное ругательство.

--------------------

Ну а пока мы просто идем с ним домой по старым, почти нежилым улицам. — Ну почему все так плохо? — сокрушается Огневой, — Плохо! Опять шнуры порвал к чертовой матери, футболку порвал, микрофон сломал! Ей-богу, после очередного сейшна вены порежу!

— Кретин, я тебе порежу! — ору ему в ухо, — Скорее я тебя убью. Он смеется и мы идем дальше.

— Шоу, — возмущается Огневой, — шоу, цирк.А я хочу, чтобы люди слова слышали,я ведь поэт.

— Поэт, — соглашаюсь я. 

— Я — поэт! — орет он дурным голосом. В соседних домах подрагивают стекла. Я смеюсь.

--------------------

Мы очень долго сидим на ступенях какого-то здания возле моей остановки. Домой идти не хочется…

Когда закрываются двери моего троллейбуса и маленькая фигурка в черном пальто на остановке исчезает во мраке, в моем воспаленном мозгу

всплывают строки из песни:

« И когда отцветут краски
На цветастых знаменах,
Мы увидим могилу
Неизвестных влюбленных…»

Ну почему все так плохо, Огневой?

  Киноочерк 2  СКОЛЬКО ДО ЗВОНКА? (сон)  

— Сколько до звонка?

— Сорок пять минут…

Урок еще не начинался, а кажется, будто прошла целая вечность. Сегодня химичка снова начнет гонять нас по щелочам. Ненавижу щелочи (две таблетки). Вот вызовет сейчас, а я ни бельмеса не шарю. Как есть — очередная двойка. Скандал с битьем посуды, вопли предков, и т. д. и т. п. Не открестишься. За окном — холодный ветер и снег. Весна, нечего сказать! Когда же снова будет тепло? Только снег и серые тучи… А Огневого снова нет на тусовке. Черт, ну хоть раз бы попасть к ним на репетицию (три таблетки). Сейчас бы на мотоцикл и за город на трассу. Ух, скорость!!! Только чтоб тепло (две таблетки). Где же ты?! (еще таблеточку).

— Марченко, к доске!

Марченко? Кто такая Марченко? Я, наверное… К доске? К какой доске? Это все равно, что к стене. Где же ты?!!!

Мигает красная лампочка " ПЕРЕДОЗИРОВКА " и оглушительно воет сирена.

— Сколько до звонка?

  Глава 4   

Из дневника:

7 марта. Я, наверное, кретинка.

8 марта. Девичник на перроне. Тепло. Пьем водку.

9 марта. Шел дождь.

11 марта. Я жду сейшн. Хочу прогуляться к недостроенному дому… Шел дождь.

14 марта. Сейшн наступил. Я выпила очень много. День выпал из памяти.

28 марта. Вечер. Извечный дождь. Вот я, промокшая, замерзшая и простуженная, захожу в лифт в подъезде холодовской четырнадцатиэтажки. Зачем? А просто так. Стою у двери, звоню.

Голос за кадром:

— Кто?

— (Дед пыхто!) Холодов дома?

— Танечка?

— (непечатное ругательство про себя) Нет, это Марина. Мне открывают и я захожу в квартиру. Выходит Холодов (явление Христа народу). Далее — традиционное чаепитие, разговоры ни о чем.

— Я себе микшер купил, — говорит Холодов.

— А у меня собака дома с белым «ирокезом», на тебя похожа, — отвечаю я…

— Я пошла домой, уже поздно, — я встаю и тянусь за сигаретой.

— Подожди, — Холодов убегает в комнату и через некоторое время выносит мне новенькую зажигалку, — Держи, я хотел тебе еще на сейшне подарить, но ты так быстро испарилась…

— Извини, — говорю я, — нервы.

— Скромнее надо быть на сейшенах.

— Да иди ты! — срываюсь, а потом вдруг добавляю: — А я пить бросила, надоело мне…

— Да? А я думал, тебе такая жизнь нравится?

— Тебе понравится? От счастья что-ли люди пьют?

— Так ведь не тебе же одной плохо!

Черт, а он прав! Хотя так и подмывает спросить, мол, тебе что-ли плохо, благополучный ты мой? Эх, Холодов, Холодов! А, к черту! Последнее что помню — смеющиеся синие глаза и закрывающиеся с грохотом двери лифта. Выйдя на улицу, я прикуриваю от желтого глаза светофора и с головой окунаюсь в холодный мартовский дождь. Снова дождь…

  Киноочерк 3   ДЕТИ ПОДЗЕМЕЛЬЯ  

Лестница. Захламлена, завалена досками. Крутой спуск вниз. Дверь. Бронированная. Не заперта. Дальше — ощупью. Темнота, полная. Фонарик слабо вырывает у нее то кусок мраморной стены, то надпись, то дверной проем. Комната. Одна, вторая. Миллионы ходов.

Стоп!…

Гаснет фонарик. Тот, кто идет за мной, нервно сжимает мою руку:

— Ну что еще?

— Все, — говорю я, — труба…

Вот он — первозданный мрак. Абсолютная темнота.Абсолютная тишина. Снаружи ни звука. И отсюда наружу не вырвется ни один. Ни звук, ни человек. Это там, где начиналась Вселенная…

Тот, кто идет за мной, рывком привлкает меня к себе. Бесполезный фонарик падает и разбивается о мраморный пол…

Он берет меня за руку и мы идем наугад. Теперь он идет впереди. Дверь. Лестница. Захламлена, завалена досками.Ярко-синий луч из оконца на верху. Пыль и паутина…

Пулей вылетаем наверх, выскакиваем через оконце на свет. ОН падает на траву рядом со мной.

— Тоже мне, дети подземелья! — говорит ОН. Я смотрю на него, но не могу понять. Что-то странное появилось вдруг в его глазах.

— Маринка, ты… — слова застывают на его губах ужасом. У меня глаза кошки. Две узкие вертикальные черные щели на зеленом фоне…

А вокруг ходят люди, ездят трамваи — красные, листва — зеленая, небо — синее. Я ощущаю, как пустота, которая еще осталась во мне, уничтожается морем звуков и красок, наполняющих меня до краев. И над этим всем я вижу

СВЕТ СОЛНЦА!!!     Эпилог

Когда-нибудь, на пике своего больного подсознания, я все-таки отловлю то состояние, которым меня каждый день подкармливают окружающие… Золото листвы, серебро волн, зелень мира. Зеленый цвет не случаен…

— Девочка, почему ты молчишь? Неужели тебе нечего сказать?

А коврик, плюшевый, все там же, перед Дверью…Об него вытирают ноги и даже изредка тушат окурки…И никому не интересно, что у него тоже есть ВЕНЫ, в которых пульсирует КРОВЬ… И не важно, куда его перекинет ветер…

Это извечно, хотя и в глубине, как перепрыгивать с одной гнилой доски на другую на высоте четвертого этажа. С первых дней тусовки… Да, оттуда. Люди… Окружающие… Когда-нибудь, на пике своего больного подсознания, я все-таки отловлю то состояние, которым меня каждый день подкармливают они…

THE END